Oryx-and-Crake (oryx_and_crake) wrote,

Оказывается, "Культю" еще читают

А я думала, она канула в пучину забвения. Книга на самом деле неплохая. Написана она, чтоб дать вам представление о сюжете и стиле, примерно главным героем "Реквиема по мечте" уже после того, как ему отпилили руку.

Спасибо тебе, дорогое мироздание, что у меня полный набор конечностей и прочих важных органов! Нет, я готова поставить себя на место инвалида, представить, как ему тяжело и сложно живется в этом безумном мире, посочувствовать, помочь, потерпеть ради него какие-то неудобства, и все такое. Но любое мое представление чертовски далеко от того, что чувствует и с какими сложностями сталкивается ежедневно человек с ограниченным возможностями.

Я читала эту книгу и варила себе кофе. Знаете, как это обычно бывает? В одной руке книга, взгляд уткнулся в нее, вторая рука с чайной ложечкой нависает над кофе, чтобы вовремя перехватить его попытки к бегству на плиту. И в этот момент я понимаю, что герою этой книги не просто сложно повторить это мое простое, обыденное, повседневное действие - оно из простого и обыденного превращается в совершенно невозможное.

Да, главный герой – полный кретин, сам виноват, алкоголик и наркоман, правда, теперь уже бывший и заплативший своей рукой за трезвость всей оставшейся жизни. Но разве это что-то меняет?
(...)
И, пожалуй, не стоит забывать о том, что иногда судьба, сначала лишив тебя руки, затем может спасти тебе жизнь случайной встречей в нужном месте и в нужное время.
(отсюда)

На Флибусте тоже рецензия:

Необычная книга. Ультраконцентрированный английский криминал-трэш и одновременно страдания бывшего алкоголика.
Вызывает омерзение и ужас, но вместе с тем и заставляет восхищаться главным героем, которые благодаря авторской фантазии весьма напоминает современного Маленького Принца.
(...)
Стоит прочитать.
P.S. Аплодисменты переводчику.


На волне последней фразы замечу, что это был лишь второй мой перевод для серьезного взрослого издательства, для публикации на бумаге, и сейчас я, наверно, многое сделала бы по-другому, но все равно мне за него не стыдно.

 

 

Волна разбивается в пеносвет, прям в глаз мне. Глаз начинает слезиться. Надо было очки от солнца взять.

Все будет тип-топ. Даже не думайте, все будет просто отлично.

Заворачиваю за угол. Ворота свалки распахнуты, прямо за ними — хижина Перидура: дощатый шанхайчик с крышей из гофры, крашеной черным, летом в ней как в печи, не знаю, как Перри это выносит, но он всегда в домике, и вечно в етом своем блохастом старом бушлате. Видно, он уже просто не может снять бушлат, типа, прирос к нему. Вот и сейчас открывает мне дверь все в том же бушлате; ну и в старом костюме, штаны уж лоснятся от сала, и огромные армейские ботинки каши просят.

— Даров, Перри.

— Shwmae[5], кореш.

Лицо в желтой щетине, сальные волосы колтунами. Но белки глаз — белые, не желтые, и от него не разит спиртягой. Он ловит мой оценивающий взгляд и качает головой.

— Будь спок. Я все еще сухой, чистенький. Трезвый как стеклышко, бля, и дохну со скуки. Ты?

Я закрываю за собой дверь. Зрачки сразу расширяются, шарят в полумраке, ища свет.

— Аналогично, братан, будь оно неладно. Сухой, как песок, и на стенки лезу.

Он с тревогой взглядывает на меня и садится в кресло. Я качаю головой и сажусь напротив.

— Не, не беспокойся. Не о чем беспокоиться. Я в порядке, просто как огурчик.

— Как, был на собрании?

— Не-а, уж несколько месяцев не был. Чего мне там делать, сидеть в этом закутке, хлебать отвратный кофе и слушать, как ети бараны мелют языком? Да пошли они. Я и сам неплохо справляюсь.

— И я.

— Жить шаг за шагом, а, братан?

— Во-во, так они и говорят. Чего читаешь?

Я кивком показываю на толстую книгу без супера, на тумбочке у кровати. Перри берет книгу в руки: экземпляр (древний, судя по всему) Библии короля Иакова, с неканоническими текстами.

— Библия? Я думал, ты ее уж тыщу раз читал, братан. То есть, ты ж вечно цитируешь всякую херню оттудова.

— Ага, ну да, но тут еще и неканонические книги, пмаешь. Все, что церковники в те времена, жирные морды, типа, хотели спрятать, не хотели, чтоб мы видели. Потому что прочитаешь да задумаешься. Сам-то читал?

— Чего, Библию? Не-а. Один раз начал, типа, да бросил. Главный герой не понравился, исусик какой-то.

Перри смеется.

— Чаю хочешь?

Я по правде не хочу, но киваю. Мне бы просто поднести к губам чашку или стакан, глотнуть жидкого; только и всего. Помогает, хоть как-то помогает удержаться, когда припрет.

— Ну а ты чего, Перри?

— Чё я чего?

— Да на собрание, типа. Давно ходил?

Он ставит почерневший чайник на походную печурку. Берет с полки две жестяные кружки.

— На прошлой неделе.

— Ты ведь не сорвался, не?

— Не. Но я бы сорвался точно, зуб даю, если б не пошел.

У мя на сердце будто чуточку тяжелеет, ненадолго. Согбенная спина Перри, такая худая под тяжелой курткой, жалкая макушка — такая уязвимая, мягкая, такая хрупкая.

— Случилось чё, братан?

Пожал узкими плечиками.

— Чесслово, не знаю. Бля, братан, ты ж знаешь, как это бывает. Тоска, мать ее. Все кругом, бля, как дохлое. Нервы, бля, как будто кто на них нарочно играет, ты ж знаешь, как это.

— А чё ж либриум, а? Ты разве его не пьешь?

— Угу, по тридцать миллиграмм, мать его душу.

— И чё, не помогает?

Из-под чайника вырывается синее пламя, лижет обугленные бока. Перидур встает, потом, шаркая, как старик, идет на место и садится. Смахивает воображаемые пылинки с колен.

— Иногда ничего не помогает, бля. Ты ж знаешь.

И верно, я знаю. Слишком хорошо знаю, пес его дери. Срываешься в запой, зрелище еще то, и ударяешься в «мощное забытье», которое переходит в «сухие запои», которые переходят в «погружение», и тогда «пособники», и «терапевтический союз», и любая альтернатива, любая дребаная альтернатива — адверзивная терапия с атропином, антабус, электрошок, игло-бля-укалывание, ямы со змеями, плаванье с дельфинами — все это сводится к одному, возвращается все к тому же — когда душа горит и просит выпивки.

— Ну, ты хотя не сорвался. Не запил, типа. Чё ж ты мне не свистнул.

Жалкое сочувствие, но мне ничего другого не пришло в голову. Перри сворачивает самокрутку.

— Угу. И вот, прикинь, я сидел, ты же знаешь, каково бывает, сидишь там в комнате, типа, трясет тебя, ревешь, потеешь, хлещешь кофе литрами, бля, куришь одну за другой, и все время все держатся за руки, как идиоты, и орут друг другу «ты этого достоин», типа, и прочую поебень…

Я киваю. Помню все это, слишком хорошо помню.

— Да.

— И тут входит етот малой, лет восемнадцать, типа, у него, может, срыв был, а может, он ваще первый раз пришел, и он ввалился в дверь, рубаха вся облевана, штаны обгажены, я чё хочу сказать, видок у него ещетот. Глаза косят в разные стороны, вокруг рта и на подбородке будто белыми кукурузными хлопьями обсыпано…

Опять киваю. Чего только не бывает с кожей у бухариков. Шелушится, сочится.

— И вот он стоит тут, типа, качается, хочет заговорить и харкает кровью…

Киваю сильнее. Вены пищевода; варикоз вен в глотке, из-за алкогольных ядов, и от натуги, когда блюешь. От выпивки вены расширяются и в конце концов лопаются, и тогда блюешь кровью.

— И я на него гляжу, а он все равно как живой труп, типа, и он стоит тута и плачет, в луже собственной мочи и крови, и ты знаешь, что я тогда подумал? Ты знаешь, какая первая мысль пришла мне в голову, бля?

— Наверно, знаю.

— «Вот везунчик, мать его так». Вот что я подумал про того доходягу. Хотел бы и я так нажраться. Господи Исусе.

Он качает головой. Мне кажется, что он бесконечно печален, но эта печаль тут же пропадает, как только начинает свистеть чайник, а Перри протягивает мне готовую самокрутку, и улыбается, и говорит:

— Ну неважно. Я не запил, я выдержал, и вот он я, бля. Все еще чистенький и сухой. Силен как бык, бля.

— Ты молоток.

— А то. Chwarae teg[6], верно? Я сдюжу, братан. Все снесу, бля.

Он мимоходом хлопает меня по плечу, выключает газ и заваривает чай. Тот парень на собрании, про которого рассказал Перри, кажется, собирается влезть ко мне в голову и удобно устроиться, так что я зажигаю самокрутку и оглядываю хижину, удивляясь, как Перри удалось обставить ее барахлом, что он выудил на свалке, от телевизора и видеомагнитофона, стоящих в углу на ящике, до стопки кассет с жестким «европейским» порно (он думает, что я про них не знаю) за раскладушкой, у дальней стены. Перри, он работает стражем свалки с незапамятных времен; говорит, что никого больше не знает, кто бы не тратил на жизнь ни гроша. Он, правда, несколько раз чуть не погиб, вот ето были бы расходы, но такое случается с кучей народу. Включая меня. И я думаю, что ето помогает ему удерживаться от выпивки: он говорит, что обожает исследовать свалку, смотреть, что выкинули люди. Говорит, ето его личная сокровищница.

Господи-исусе, эта скука. Чего мы только не и делаем, чтоб ее победить. Чего мы только не и делаем, чтоб заполнить свои дни, свои долгие, долгие дни тяжкой работы, уныния, смерти заживо — время, отпущенное нам на земле, цепь плоских, пустых наших дней.

— Вот, держи.

Он протягивает мне кружку с чаем.

— Пасиб.

Он опять садится. Теперь улыбается; ушло оно, то отчаяние, что было пару минут назад, отвязалось от него. Перепады настроения, как у любого алкаша в завязке. Пугающие крайности хронического выпивохи, который вот щас по случайности не пьет.

— Как рука?

— Наполовину кремировали.

Я дую на чай и отхлебываю.

— А я все думал.

— Да ну, не может быть.

— Не, слушай, ведь было б лучше, если б те оттяпали правую руку, а не левую.

— Чё это?

— А то, что ты ведь правша, верно? Так что, каждый раз, как дрочить, тебе пришлось бы это делать левой, все равно как если тебе это делает кто-то другой.

Он смеется. Я тоже, хоть я и слышал уже ету шутку тыщу раз, бля. И даже сам так шутил довольно часто, бля.

— Кроме шуток. Так как она?

— Чего?

— Да рука твоя, бля. Не болит, ничего?

— Нет, все нормально. Иногда вроде как чешется, и все.

— Чешется?

— Угу. Не сама рука, понимаешь, не культя, типа. Я имею в виду — ну, знаешь — пустоту.

— А, да. Это, фантомное как его там.

— Угу.

— Странно как, а?

— Да, верно. Мне доктор однажды объяснил.

— Правда? А что сказал?

Я рассказываю Перри, что запомнил, и что читал, и что сам знаю теперь, как не мог знать раньше, до того, как мне самому ампутировали руку: что непрестанный круговорот етого мира, суета и шум, отпечатываются в наших нейронных сетях в самом раннем возрасте, и ети сети, так широко раскинутые, такие чувствительные, быстро привыкают к определенным ощущениям и вроде как заточены на их восприятие. Эти сети сохраняют состояние готовности к восприятию, даже когда руки или ноги уже нет, так что ето они, а не отсутствующая конечность, продолжают испытывать ощущения. Это плохо, потому что ненормальная боль и покалывание со временем все сильнее — сеть, посылающая фальшивые болевые сигналы, выстреливает все чаще, пытаясь связаться с рецептором, которого больше нет, и поетому становится чувствительнее к таким случайным стимулам, как боль. И именно этот стимул всегда попадает по адресу, верно? По случайности, именно этот стимул. Возьмем стохастический резонанс и посмотрим, какой на него будет отклик; вы уже заранее знаете какой. От «черт, опять оно» до «господи хватит не могу больше господи хватит господи больше не могу».

— Пмаешоягрю? Понял?

— Угу. — Перри кивает. — Хотя чё я не могу понять… Чё я хочу сказать, тут получается, что твои мозги не могут измениться. Но на самом деле они меняются, верно? Я хочу сказать, ты ведь можешь на них действовать.

— Ну, предположим.

— Я хочу сказать, в смысле, заполнять пробелы. Это как… как выпивка: когда ее уже нет, остается одна большая чертова пустота. И ты ее заполняешь, так?

— Чем?

Перри взмахом руки обводит стены хижины и причудливые скульптуры, которыми он их украсил; фантастические фигуры из хлама: труб, досок и сплющенных консервных банок. Странные химеры, образы, возникшие в покореженном от алкоголя мозгу Перри, который, будто нарочно, чтобы продемонстрировать собственную искривленность и доказать, что вечное пристрастие — не к алкоголю или наркотикам, но к самому хаосу, немедленно перепрыгивает на другую тему: о недавних посетителях свалки, двуногих и четвероногих. А их много — любителей порыться в развалинах.

— Даже барсук у меня тут был на прошлой неделе, вон тама. Битый час на его пялился в биноколь. А он себе такой шуршал вокруг, бог знает чё искал. И красные коршуны, они тоже тут вечно кругом летают, пмаешь, ищут чаек, больных или старых, что улететь не могут. И лис еще, наглый такой, да, прямо к хижине приходит, если я ему оставлю объедков. У лиса этого, у него один глаз токо.

Одноглазый лис; мой одноглазый лис? Не скажу Перри, что ко мне этот лис тоже приходит; пусть ето будет моя тайна. Мой одноглазый лис, приходит с горы ко мне в сад. Никому про него не расскажу. Мой секрет.

— И еще больничный фургон заезжал давеча. Сгрузил кучу мусора. Не органика, нет, ту они всю сжигают. Опасная она, пмаешь.

Органика — ето, например, использованные бинты. Конечности. Отрезанные конечности, предаваемые сожжению.

— Но всётки я тебе подарочек припас. — Перри ухмыляется. — Отличный подарочек. Сегодня к вечеру будет готов.

— Подарок?

— Угу.

— Какой?

— Не скажу, братан. Сюрприз. Вечером, может, занесу.

— Вот здорово будет. Мне сюрприз не помешает.

— Да всем нам сюрпризы не помешали бы… Но тебе сюрприз будет. От меня.

— Классно.

Допиваю чай и встаю.

— Кстати о больницах…

— Тебе надо, да?

На лице тревога. Странный малый этот Перидур.

— Не в больницу, не. Просто к доктору — показаться, провериться, все такое.

Мы прощаемся, я выхожу из хижины, иду через ворота, мимо первой партии мусора, принятой Перри сегодня: грузовик, из которого во все стороны лезут спрессованные картонные коробки. Свет чуть потускнел, и, кажется, облака, что я видел утром на севере, ползут сюда к нам, но вдоль дороги Пен-ир-Ангор все еще оживленно, птицы тусуются: зяблики порхают сквозь живые изгороди, скворцы и дрозды трещат на деревьях, сороки скачут по полю. И канюк опять вернулся, реет над Пен Динасом, кружит вокруг вершины. Много птиц сегодня. А вот вчера было мало; пара воробьев да вороны в саду. Что делают все птицы в такие бесптичьи дни? Хотел бы я знать, куда они деваются. Может, повстречали парящего ястреба, охотницу-кошку, собаку или куницу. А может, они все улетают куда, встречаются где-нибудь в секретном лесу, травят байки, учат друг друга новым песням, обсуждают, что значит быть птицей и каково быть птицей в человечьем саду. А может, дают друг другу наводки, в каком доме лучше кормят. А в каком самая злая кошка.

Ребекка любила птиц. Обожала просто. Однажды рассказала, почему: когда она была девчонкой и жила у бабки, кругом нее всегда были птицы — ейный дед приносил их с доков — майны, и попугаи, и попугайчики-неразлучники, и зяблики, и все такое — по всему дому, летали как хотели и везде гадили. И жутко шумели. И вот, в тот раз ейный дед принес здорового сокола в клобучке, позвал всю семью в кухню, и вот стоял там такой с етим соколом на руке, и как только снял клобук, сокол заорал и вылетел в раскрытую дверь. И с тех пор его никто не видал, хотя Ребекка его всюду высматривала; сказала, что ржала, когда через пару дней зашла соседка вся в истерике, оказалось, орел унес ее собачку — мерзкую шавку чихуахуа, что Ребекке спать не давала ночами. Ребекка и обрадовалась. И с тех пор она думала об етом, прежде чем заснуть: об орле, могучей экзотической птице, что парит над городом, пикирует над канавой в Энфилде и какает с высоты на Гудисон. Так она сказала, Ребекка.

Шаг 2: Мы уверовали, что лишь сила, большая нас, может вернуть нам душевное здоровье. Неважно какая: не обязательно Бог, хотя для некоторых — именно Он, и даже если Бог, то не обязательно в версии одной из официальных религий. Может, это будет море; может, небо; какое-нибудь дерево; история. Что угодно, лишь бы в этом чем-то можно было затеряться. Некоторым придется ждать, чтоб Высшая Сила вошла в их жизнь внезапно, потому что искать эту Силу — бесполезно, и для этих людей Высшая Сила никогда не будет личностна, потому что это приведет их только к дальнейшему разрушению; но это может быть книга, фильм, какое-то место, явление природы, животное; лиса, например, одноглазый лис, что спускается с горы обнюхать ваш сад, пока вы стоите у окна, сама воплощенная невыразимость — так весомо в вашем саду. И вы на него смотрите. И остаток вашей левой руки пульсирует в пустом рукаве, а остаток вашего человеческого достоинства еле слышно мямлит у вас в черепушке.

 

 Да, редактировал [livejournal.com profile] spintongues, а до него - какая-то безмозглая и малограмотная гламурная дамочка, которая, встретив в перечислении наркотиков спиды, писала мне что-нибудь вроде "Но ведь спид - это же ужасная болезнь!". Здесь мне хочется еще раз возблагодарить небо за то, что с тех пор оно послало мне [livejournal.com profile] sichan.

 


Нил Гриффитс, "Культя" - читать на "Флибусте" бесплатно

Все мои переводы в книжном интернет-магазине "Лабиринт" - если вы собираетесь покупать какие-то из этих книг, мне будет приятно, если вы их купите через мою ссылку


This entry was originally posted at http://oryx-and-crake.dreamwidth.org/946066.html. Please comment there using OpenID.
Tags: griffiths, translation
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 1 comment